"С моря их лупили с кораблей, с самолетов сбрасывали многотонные бомбы, кадыровцы расстреливали с танков, а "дэнээровцы" бегали там с автоматами. Но наши до последнего все равно выполняли боевые задачи", – мама защитника Мариуполя Степана Еременко

Автор: Тетяна Бодня

Командир кинологической группы Нацгвардии Степан Ерёменко, который был с другими защитниками Мариуполя на "Азовстали", перестал выходить на связь в начале мая. С тех пор его родные тщетно пытаются узнать, что с ним случилось.

Общаясь с его мамой Аллой Еременко, я тщательно избегала глагола "был", потому что мне, как и ей, очень хочется надеяться, что информация о его гибели не подтвердится, тем более, что никаких подробностей о происходившем в те дни на территории завода до возвращения из плена его командира никто рассказать не может.

Записав это интервью, я еще долго пересматривала видеоинтервью ее сына, который, как и его мама, всю свою профессиональную деятельность связал с кинологией и мог часами увлеченно рассказывать о собаках, с которыми работал в кинологической службе.

– Алла Степановна, что было после того, как ваш сын перестал выходить на связь с "Азовстали"?

– Люди, с которыми мы дружим, в средине мая позвонили и сказали: "Алла Степановна, держите телефон рядом, потому что возможно уже будут звонить, некоторым отзваниваются". Я держу телефон рядом. Уже 24 мая – мне ничего. Я пишу в Международный комитет Красного Креста на украинском и английском языках, отправляю фотографию сына, но в ответ – тишина. Красный крест до сих пор не ответил вообще никак. Дальше я звоню на "горячую линию" Национальной гвардии. Мне там отвечают, что он числится от 11 мая в списке погибших. Я у них спрашиваю, как такое может быть и при каких обстоятельствах он погиб. Мне отвечают: "Когда выйдет командир из плена, тогда он даст описание". Я спрашиваю: "Что делать мне дальше? Какие нужны документы? Как забирать тело?". Они говорят: "Мы ничего сейчас сказать не можем, потому что война и командир в плену. По идее, он должен дать справку, в ней пишется причина смерти, то есть сопроводительная запись. С этой справкой вы идете в военкомат, и военкомат даст вам свидетельство о смерти". Это мне говорилось еще в конце мая. Но сразу же была оговорка, что военкоматы, особенно на Западной Украине, ничего не выдают, там говорят, что не были на месте событий и не могут подтвердить случай. То есть, военкоматы отпадают. Проходит месяц – тишина. Единственное, что я созвонилась с финслужбой воинской части и начальником отдела кадров. Предоставила копии документов, которые они попросили для справок, которые там должны быть. Они написали справку о составе семьи. У Степы есть жена, дочь и я – мама. Отца Степы уже нет в живых.

Кроме того, когда я была в Кривом Роге, знакомая, которая раньше работала в полиции, посоветовала мне сдать тест ДНК. Я написала заявление в полицию, его внесли в ЕРДР, и я сдала такой тест. Мне сказали, что это дело должно дальше продвигаться, военная прокуратура – заниматься, судебные органы. Телефон следователя у меня есть, но пока оттуда тоже тишина.

Потом мы узнали из СМИ информацию о том, что тела погибших поднимают с бункера "Азовстали" и как-то обменивают, а нам все еще ничего не сообщили. Сами представляете наше волнение, и в каком состоянии и так эти тела уже за это время, и что нас ждет впереди, это вообще страшно представить. Поэтому мы снова позвонили в Нацгвардию.

– Что вам сказали на этот раз?

– Что вы, говорят, сидите и ждете? Мы сейчас в Кременчуге, приезжайте. Тут и в суд подадите. Объясняю, что наше жилье было в Мариуполе, мы вынуждены были как беженцы выехать в другую страну. Поэтому добраться оттуда в Кременчуг сложно. Тогда они дали образец заявления, список документов, и телефон какого-то Ярослава, который якобы занимается этим вопросом. Мы ему звонили и писали сообщения, но он не отвечает и трубку не берет.

– Какая у него должность?

– Нам не назвали ни должности, ни фамилии. Только имя и номер телефона.

– Что-то еще предпринимали, когда поняли, что дозвониться к этому человеку не получается?

– Написали в воинскую часть №3057 и объяснили ситуацию. На что услышали в ответ: "Наверное, он не может или занят". На этом пока все. Поэтому, так сказать, троеточие. И с их стороны тишина, и мы не знаем, что дальше делать.

Получается, надо с частью состыковываться, они напишут какую-то справку, потом надо обращаться в суд. Суд в свою очередь должен послать заключение об экспертизе тела, когда она будет, на военно-врачебную комиссию и только она может дать справку о смерти.

Вот вы представляете весь этот процесс и как нам – родственникам – поступать в такой ситуации?

– Когда ты и так не можешь смириться с гибелью родного человека, ты еще должен сам, по сути, доказывать, что он погиб…

– Это беда такая, которую я до сих пор не то что не могу пережить, вообще не могу никак выносить каждый день. Еще мы должны сами заниматься этим вопросом.

– Алла Степановна, а вы точно знаете, что сын погиб?

– Нам давали еще один контакт. Тоже без фамилии и должности, только телефон и имя. Этот человек мне сказал, что мой сын считается погибшим от 11 мая. А когда я его спросила, как нам получить свидетельство о смерти, он сказал: "Он в списке погибших есть, но тела мы еще не видели, поэтому выписать справку мы вам не можем, потому что, сами знаете, нет тела, нет дела".

– На момент полномасштабного вторжения рф Степан был в Мариуполе? Какую должность он тогда занимал?

– Командира кинологической группы и служил в подразделении Нацгвардии, которое базировалось в Мариуполе. Мы родом из этого города, все время там жили, никуда не выезжали.

Мой Степан прошел все: и Майдан 2014 года, и захват части, и события, которые были 9 мая, когда расстреливали УВД. Он тогда был начальником караула и получил ранение. У Степы опыт службы был большой.

– А что было накануне нападения, готовили силовиков к возможному вторжению?

– Я была на работе 22 февраля, он мне прислал сообщение: "Мама, нам сегодня сказали, что мы можем эвакуировать семьи. В Запорожье или Днепр. Я спросил: "А вы предоставляете и жилье тоже?" Мне ответили, что жилье мы должны искать сами, что предоставляют только транспорт". Мы же не думали тогда, что будет такой ужас, поэтому ни я, ни его жена не захотели выезжать. Тем более, что не понимали, где мы там будем жить.

Вечером 23 февраля, вернувшись со службы, он мне сказал, что его могут вызвать по тревоге, поэтому заберет машину с собой. Так и получилось. В половине четвертого он мне звонит и говорит: "Мама, нам объявили тревогу, поэтому я еду в часть". Буквально через полчаса – "прилет" там, где я жила. "Прилет" в соседний дом. Его полностью разбомбили, а обломками повредило часть моего дома. То есть, самый первый "прилет" в Мариуполь – это оказался соседний с нами дом. Я позвонила Степану, рассказала, какой ужас у нас творится. Он, конечно, испугался, стал говорить: "Мамочка, собирайся, куда-то уходи, потому что это опасно. Потому что, скорее всего, уже началась война". Сказал, что их там вооружают.

Я никуда не ушла, осталась дома, но спустилась в подвал. А он с того момента уже был постоянно на службе. Воевал на своей машине. У нас была "Таврия". Скажу честно – с обеспечением было плохо. Питания у них в части хватило на два дня. Пока у него была связь, и он мог мне звонить или писать, то рассказывал, что они питались за свои деньги. Описывал, что когда они заходили в супермаркет, то некоторые покупатели, видя, что они в военной форме, их пропускали без очереди. У нас же начались бешеные очереди сразу.

– Вы сказали, что он воевал на своей машине. А была еще какая-то техника у них?

– Технику разбило в первые же дни. В воинскую часть было прямое попадание, Степа писал, что тогда погибло много парней в их части.

Потом и он попал на своей машине под авиаудар. Машина взорвалась, его взрывной волной выкинуло, контузило, но он тогда остался жив.

Он все время принимал участие в уличных боях, как они их называли. Последнее, что было – это когда они защищали порт, он мне написал, что им еле удалось оттуда выбраться, они выходили через какие-то подземелья, и все части дислоцировали в бункере на "Азовстали". Туда вышли морские пехотинцы, полицейские, нацгвардейцы, пограничники, тероборона. Естественно, там был "Азов". Азовцы были на тот момент только на "Азовстали", потому что город, к сожалению, был со всех сторон окружен и уже не защищен никакими блокпостами.

С середины апреля Степан был уже постоянно в бункере на "Азовстали".

– Как вы узнали о взрыве машины? Вам позвонил кто-то из его сослуживцев?

– Нет, мне написал Степан. К тому времени я уже выбралась из Мариуполя. Связи в Мариуполе практически не было, и когда он мог поймать какой-то вай-фай, он мне сообщил о том, что произошло. Написал, что контузило, повредило глаз и ухо.

– Когда вы выехали из Мариуполя?

– Я выехала из Мариуполя 14 марта, совершенно случайно. Это был момент, когда не было ничьих блокпостов, ни наших, ни россиян. Накануне я была в бомбоубежище, которое находилось в кинотеатре "Савона" в центре города, потому что нас уже очень сильно обстреливали самолеты. Напротив кинотеатра находилась юридическая академия. Мы видели, как на нее сбрасывались бомбы, и понимали, что при таком соседстве нашему бомбоубежищу скоро будут "тапки". Раскачивало очень сильно.

А поскольку возле него стояли более-менее сохранившиеся машины знакомого и племянника, мы приняли решение, что надо ехать хотя бы на окраины Мариуполя. В Левобережный район, где мы жили, попасть уже было нельзя, там уже были кадыровцы.

– Вы же профессионально занимались кинологией и у вас были овчарки. Они остались дома?

– Я дома была в последний раз 8 марта. Часть дома была разрушена после попадания ракеты. На тот момент моих собак уже не было.

– Погибли?

– Да. Но месяц назад мы совершенно случайно узнали, что одна из них выжила. Мой родственник вернулся в Мариуполь и пошел ко мне домой. Он пробрался в дом, в комнате Степана, где стоит шкаф с его вещами, увидел овчарку. Самая старшая, самая умница, интерчемпионка. Она пролезла в шкаф, я так думаю, на запах и вещи сына. Я не представляю, как она выжила.

Мой дом, как оказалось, расстрелял танк. Скорее всего, кто-то дал наводку, рассказав, что сын военнослужащий.

– Почему вы так думаете?

– Вокруг дома стоят целые. А у меня просто расстрел в упор. И забор посечен автоматными очередями. Видно, что специально стреляли. Мне прислали фото и видео.

– Что с собакой? Ее ваш родственник забрал из дома?

– Он ходил туда каждый день, чтобы ее кормить, потому что она ни к кому не подходила, охраняла это место. И только несколько дней назад удалось все-таки надеть на нее поводок, и они увели ее к себе. У них тоже дом разбитый, но осталась крыша.

– Не представляю, как она вообще выжила в доме, где не было ни еды, ни воды. Скажите, а как вы все-таки выбрались из Мариуполя и куда?

– Летели на свой страх и риск. Город был разбомблен очень сильно, ехать было опасно, потому что осколки снарядов лежали на дороге, и мы боялись, что если порежем скаты, то не доедем.

– Вы ехали двумя машинами?

– Когда люди, которые были в бомбоубежище, увидели, что мы собираемся уезжать, они решили ехать с нами. В итоге образовалась достаточно длинная колонна из машин.

Машины были разбиты до ужаса. В лобовое стекло той, что я ехала, попал осколок мины, застрял в торпеде. Я не знаю, как она ехала. Но доехали.

Мы думали сначала ехать в ближайший к Мариуполю населенный пункт – поселок Мелекино. Но получилось доехать аж до Бердянска.

– Он же оккупирован. Вам не было страшно?

– Нам было очень страшно. Под Бердянском уже стоял блокпост россиян. Но они нас пропустили.

– Долго там жили?

– Остановилась там на некоторое время у своих друзей, чтобы перевести дух. Потому что, знаете, Таня, после того, как все время бабахают на голову бомбы, переключиться даже там, где этого нет, сложно. В первую ночь мне снились бомбы и взрывы. Потому что это очень страшно, когда вокруг все взрывается, и ты не знаешь, попадет это в тебя или не попадет.

Но я понимала, что долго в Бердянске оставаться нельзя, надо выбираться оттуда. И я с пятой попытки выбралась в Кривой Рог. Сначала ехала на Запорожье через Васильевку, проехав 19 блокпостов. Слава Богу, меня не проверяли особо. Хотя в телефоне я все удалила предварительно. Мужчин, которые ехали в машинах и автобусах, они выгоняли на улицу и заставляли раздеваться. Проверяли документы, телефоны, искали татуировки.

В нашем автобусе было много детей, может, поэтому нас быстрее пропускали.

Позднее, благодаря моим друзьям-собаководам, удалось вывезти из Мариуполя невестку и внучку.

– Степан часто выходил на связь с "Азовстали"?

– Нечасто. Примерно раз в десять дней. Когда мог, писал в телеграмм короткие фразы. Последний раз вышел на связь 7 мая. Он написал днем, в 13.27: "Мамулик, держимся. Надолго не хватит". Потому что продукты у них закончились еще задолго до этого. Без еды, без воды они были с середины апреля. Пили морскую воду или дождевую, которая собиралась в трубах.

А еду, как я поняла, военные отдавали гражданским. Поэтому сами голодали. Степан писал, что сил практически не осталось.

Накануне 7 мая их снова обстреляли, и он мне написал, что сбросили фосфорные бомбы, но он успел прыгнуть в бочку с мазутом, и таким образом спасся.

– Это было в тот день, когда много людей погибло?

– Я не знаю, сколько тогда погибло людей, но там было вообще много раненых и погибших. Степан писал, что раны у бойцов были очень страшные. Я не знаю, как им можно было пережить все, что тогда происходило. Потому что к ним применялось все оружие, которое можно было только себе представить. Со всех сторон. С моря их лупили с кораблей, с самолетов сбрасывали многотонные бомбы, кадыровцы расстреливали с танков, а "дэнээровцы" бегали там с автоматами. Наши до последнего все равно выполняли операцию и боевые задачи. Например, Степа ходил в патруль. Это значит, что они как-то выходили на поверхность бункера, чтобы отстреляться, сохранить эти лазы и не допустить этих гадов внутрь.

Но что произошло 11 мая и почему с этого дня Степана считают погибшим, я не знаю. Мне пока никто не может дать ответ на этот вопрос и рассказать, кто еще был со Степой.

– Вы не могли связаться с командиром? Они же вышли в плен чуть позже.

– Нет, Таня, у меня не было такой возможности. Ничего другого не оставалось, как просто ждать. А когда я узнала из СМИ, что идет как бы эвакуация людей с завода, смотрела телевизионные репортажи, но нигде не видела своего Степана. Поэтому я ждала, что мне позвонят и скажут, где он. А потом сама позвонила на "горячую линию" Нацгвардии.

– Алла Степановна, я очень люблю собак и заочно знакома с вашим сыном по видео с тренировок, которые он проводил. На странице одной из полицейских часто их видела, он ведь еще занимался с детьми и готовил юных кинологов.

– Если вы говорите о Наташе, то ее сын стал самым младшим из победителей на конкурсе юных кинологов, там собака была в размерах больше, чем он.

Степа действительно очень любил дело, которым занимался. Он ежегодно выступал со своими собаками на чемпионате силовых структур на Кубок Украины. Часто занимал призовые места, а одна из его собак стала золотым призером.

– А как сложилась его судьба после ранения, которое он получил 9 мая 2014 года во время попытки захвата Мариупольского горуправления милиции?

– Его комиссовали после ранения из внутренних войск, а в 2016-ом, когда у нас в Мариуполе Вячеслав Аброськин открывал кинологический центр Национальной полиции Украины, Степе предложили идти туда работать в качестве ведущего специалиста, потому что знали, что он имеет многолетний опыт работы с собаками. Он, не раздумывая, согласился и пошел в этот центр с первых дней его создания. Позднее перешел в Нацгвардию.

Степа замечательный сын. Он добрый, веселый, всегда охотно общался с журналистами. Его очень любили все наши журналисты, они знали, что если надо брать интервью, то Степа расскажет так, что будет очень интересно.

Его очень уважали и в "Азове". Он поднял работу их кинологического подразделения.

Самым любимым в его жизни были собаки, он мечтал, чтобы их центр был самым лучшим. Незадолго до войны он привез из Киева щенка – из очень хорошего питомника рабочих собак. И готовил этого Борьку для работы. К сожалению, все собаки, которых перевели в бункер "Азовстали" из воинской части, погибли. Потому что в тот бункер, где они находились, был авиаудар. Бункер развалило и все 14 собак погибли.

– Дочери Степана сказали, что папа погиб?

– Нет, Сонечка еще маленькая, ей еще только один годик.

– А вдруг он еще жив? Очень хочется в это верить.

– Очень хочется. Но я не знаю, как это проверить. И не очень хочу надеяться, потому что зная то положение, в котором они находились, и то состояние бункеров, которое сейчас там, я не верю, что ему удалось уцелеть. Думаю, что, скорее всего, это была очень мощная бомба. Или фосфорная. Когда фосфором в начале мая их засыпали, у них в одном из бункеров военнослужащие сгорели заживо.

Возможно, была другая ситуация. Он выходил, чтобы помочь при эвакуации гражданских. Там был случай, когда расстреляли военнослужащих, которые помогали при эвакуации гражданских. Предположений очень много, а что там случилось на самом деле, неизвестно.

Конечно, теплится надежда, что он жив и попал в плен, просто его не записали в списки. Хотя, вот видите, в Нацгвардии утверждают, что он точно погиб. Мне только непонятно, почему нельзя было мне сразу об этом сообщить. Что в этом тайного. Если командир выходил на связь, то он должен был, очевидно, рассказать, при каких обстоятельствах все случилось.

Еще и сейчас, как действовать самостоятельно в такой ситуации, тоже пока не очень понимаю. Мне сказали в конце мая, когда я пыталась получить хоть какую-то информацию, что тела будут отправлены в Киев на экспертизу. Я спросила, как быть с захоронением. Сказали, что предполагается, что будет пантеон в Киеве защитникам "Азовстали", и якобы там будут захоронены тела, которые удастся вывезти из Мариуполя.

Конечно, хочется, чтобы это была не братская могила. Но как все будет, я даже не предполагаю.

 Татьяна Бодня, Цензор. НЕТ