Про педаль газа, маленькую женщину и большое мужество

Она сразу сказала:
- Я на ваш Майдан не хожу. Я ещё не разобралась, кто там прав, кто нет. Пошли на балет.

Я немножечко оторопела. Вокруг дым, грязь, у меня только две сотни одеты в бронежилеты, а сколько ещё неодетых. А тут балет.
Но вторая сотня стояла рядом, на балет покивала – надо, мол, надо. И я вдруг согласилась, внезапно для себя. А она добавила:
- И молока там кому надо, пусть меня встретят. Я сама не донесу.
Вторая сотня тут же спрятала улыбки. Все знали машину, которая привозила молоко. А также медикаменты, трусы-носки и всё, что нужно было для Майдана. Машина была приметной, владелица тоже, и сотня уже привыкла выделять дежурную группу по телефонному звонку:
- Там снова надо встретить. Молоко, то-сё… Ну, машину вы узнаете.
Мы разобрались с молоком, я пошла с ней на балет, там снова услышала снисходительное:
- Меня ваш Майдан не интересует.
Но я давно знала, кого мне звать, если надо что-то привезти на Майдан.
Нет, званы были многие, и многие были избраны, но бывали ситуации, когда показано изображать эдаких дам, уставших от этого вашего Майдана – и в таком случае приметная дамская машина бывала очень полезной. Особенно полезной была дамская машина, когда везли бензин, например. Разлитый по бутылям.
К тому же редкий мент, остановив эту машину и подойдя к водительскому окну, не находил слов в ответ на высокомерный взгляд хозяйки машины – взгляд через плечо, через окно, через губу, через снисходительное презрение. И махал рукой редкий мент – проезжайте, проезжайте, дамы. Только направо не сворачивайте, там эти майданят.
Сокрушённо соглашаясь о этих, которые майданят, мы проезжали, сворачивали направо, потом в подворотню, там вытаскивали бутыли с бензином и неслись, тяжко хекая, через полМайдана к очередной разливочной.
Некоторые разливочные находились у самой кромки с беркутами, поэтому приходилось хекать с бензином и дальше.
- И вообще, меня этот ваш Майдан мало интересует. – говорила она, отдав бензин в заботливые руки, пробежав назад, найдя гастроном, закупив два десятка новых бутылей с водой.
Воду сливали тут же, вода лилась февральскими ручьями. Редкие менты пробегали, делая вид, что не замечают, поскольку гастрономы находились правильные, рядом с Майданом. Прохожие, которых тоже «не интересовал» Майдан, похвально кивали, посматривая на бегу, как мы поспешно грузим в багажник дамской машины пустые бутыли. Бутыли тогда были ценностью. Их наполняли драгоценным бензином, где повезёт, и снова несли к разливочным.

Зазвучал гимн со сцены.
Гимн звучал каждый час.
Мне раньше некогда было стать на Майдане и слушать гимн, и петь его вместе со всеми. Я всегда торопилась, я мчалась по закупкам.
Но сейчас звучал гимн, и люди встали, люди пели. И я подумала, что это, может быть, мой последний гимн на Майдане. И я поставила драгоценные бутыли на выщербленную мостовую Майдана, и встала ровно, начала петь гимн.
Она вскинулась, попыталась сказать что-то, что некогда, что нас ждёт машина, полная бензина, что мы должны сделать ещё два рейса. Но промолчала. И молча стояла, ожидая, впрочем, нетерпеливо постукивая ногой, пока я допою вместе со всеми. Она не пела. Она никогда не любила этих показательных выступлений. Если что и есть – всё в себе.
Закончился гимн, мы взяли бутыли и понесли дальше. Она молчала, сурово хмурясь.

Всё это было уже после балета. Балет был месяц назад, в период затишья. А сейчас шли горячие дни. Последние дни – так считала я. Я мало верила в победу. Но ей я этого не говорила. Она бы тут же подтвердила, что победы не будет. И вообще – её этот наш Майдан мало интересует.
Именно ей я позвонила, когда уже кончались силы. И именно она бывала со мной вечерами и ночами последних страшных суток Майдана. И она же перетаскивала со мной медикаменты во двор Михайловского, и тоже старалась не смотреть в мёртвые глаза тех, кого не успели спасти в медпункте – там же, в Михайловском, где был поставлен хирургический конвейер – и всё равно смотрела в мёртвые глаза вместе со мной. Она знала, кого я ищу. Она тоже искала их.
- На тебе штуку. Я тут раздобыла. – ворчливо говорила она, протягивая мне баф Самообороны.
И я натягивала баф на шею, не форсу ради, а спасения для – ветер дул немилосердный.
При ней я прощалась со своим сыном, когда он уходил в горящий Дом профсоюзов. Она смотрела на это, брюзгливо поджав губы. У неё было особое мнение на этот случай, но она молчала.
- Надо забрать Тигру и Саню. – говорила я ей. – Их там титушки чуть не подстрелили, они остались без машины.
Она молча выруливала машину, позади стреляли – она летела к указанному месту площади, досадливо морщась, и забирала мою дочь и друга.
Дочь показывала ей пулю, которую она успела выковырять из обшивки кресла – и снова особое мнение кривило ей губы.
- Я тебе скажу так, Диана… - начинала она, но договорить уже было некогда, позади стреляли серьёзно.
Мы прощались у нашего дома, надо было поспать хотя бы пару часов – но уже через полчаса я звонила ей и говорила:
- Там надо забрать… Они выползли из боя. Они в майдановской медицинской форме.
- Где забрать? – спрашивала она деловито.
И ещё через полчаса привозила выбившихся из сил, грязных, прокопченых майдановцев, к нам.

Мне не надо было говорить лишнего. Не надо было объяснять, как опасно везти по городу бензин, как немыслимо опасно везти майдановцев, со всеми их рюкзаками, касками, противогазами. Она и так всё знала.
Я толкала её на такие дороги, которые иногда ведут к смерти, иногда к аресту.
Но я не толкала. Она сама выбирала эти дороги.
И я не знала человека, более верного Майдану и людям Майдана. Особо чётко я это знала, когда слышала привычно-ворчливое:
- Меня этот ваш Майдан мало интересует…

… а когда нам понадобился водитель на фронт – угадайте, кому я позвонила?
вы знали, знали…
как знала и я, что с ней в дороге всё будет хорошо.
всё будет хорошо в Авдеевке и на дуге, всё будет хорошо на станице и Кондрашовке.
Всё
будет
хорошо
И правильно.
Потому что я не знаю большего мужества, чем это маленькое мужество маленькой женщины. Это спокойное и слегка брюзгливое:
- Меня это мало интересует.

и ногу в педаль газа.