Елена Кулибаба: "Я никогда не оцениваю людей по внешним данным"

Елена Кулибаба – врач-хирург, подполковник медицинской службы, начальник отделения челюстно-лицевой хирургии и стоматологии ВМКЦ ЮР. Елена Витальевна – человек страстно влюбленный в свою профессию. На ее счету сотни сложнейших операций и множество спасенных человеческих лиц и улыбок. О своих пациентах она говорит неизменно с любовью и уважением.

Расскажите, пожалуйста, как вы стали военным хирургом?

В 1999 году я закончила Одесский медицинский университет по специальности "стоматология". Военным врачом я стала очень специфически. Я – ребенок из семьи военных. Очень хотела заниматься хирургией. Поэтому в 1999 году я поступила в Киевскую военно-медицинскую академию на специальность "стоматология" с магистратурой "хирургическая стоматология". В 2001 году закончила ее с золотой медалью. И по распределению, учитывая, что мы, медалисты, имели право первого выбора, вернулась в Одессу. Я – одесситка и мой отец много лет был начальником одесского госпиталя. Хотя, я пришла в госпиталь уже после того, как отец ушел с этого поста – в 2006 году.

Почему именно стоматология?

Учась в школе, я не думала, что стану врачом. Живя в семье врачей, ты понимаешь, что медицина – это очень тяжело. 1994 год. Поступление. Развал Союза. Медики никому не нужны. На мое решение идти в стоматологию повлияла мама, которая говорила: "В стоматологии ты всегда найдешь себе применение. 32 зуба. Они болят. И ты всегда будешь работать". Хотя, я понимаю, что истинным стоматологом я никогда бы не стала. Это не совсем мое. В институт я попала в период становления современной медицины, когда учить нас хотели только хирурги. Учитывая, что я – натура увлекающаяся, чтобы учиться мне нужно чтобы меня учили. Чтобы учителя прививали желание работать. Поэтому с института меня и затянула хирургия.

Чем непосредственно вы занимаетесь?

Челюстно-лицевой хирургией и хирургической стоматологией. Челюстно-лицевая хирургия – это все кроме онкологии: реконструктивная хирургия, травма, доброкачественные образования. Хирургическая стоматология – это амбулаторный прием.

Зона ООС(АТО) Карловка - 2019 г.

Вы работали в зоне АТО?

Да. Но я – не участник АТО. Я выезжала туда в командировки. В силу некоторых жизненных обстоятельств я ездила по необходимости и максимум – на две недели. К примеру, в 2019 году от Ассоциации челюстно-лицевых хирургов мы с Василием Рыбаком (президентом ассоциации – ред.) выезжали в Рубежное в Луганской области. Мы там консультировали и оперировали больных. За четыре дня мы посмотрели около 200 человек и прооперировали троих тяжелых.

Вы консультировали не только военных?

Нет. Я скажу больше. Челюстно-лицевых хирургов в Украине порядка ста человек. Это очень специфическая специальность и сложно исполнимая в военно-полевых условиях. Поэтому, когда мы от госпиталя приезжали в Волноваху мы смотрели всех: и военных, и гражданских. Никогда не отказывали ни там, ни здесь. Для меня нет разницы. Когда нас спрашивают: "Вы военные?". Я отвечаю, что прежде всего мы – граждане Украины.

Вы только оперировали или еще лечили зубы, ставили пломбы?

Я ни одного дня не проработала стоматологом. С третьего курса института – занималась хирургией. Мне повезло с учителем. Когда в 2014 году мы столкнулись с ранеными, мы не были готовы к этому. Хирургический больной с огнестрельной раной – это совершенно не то, к чему нас приучали. Я помню своего первого пациента. Витя Лавренюк. Я была дежурным хирургом по госпиталю. Мы встречали борт. Я, когда увидела его, не знала с какой стороны к нему подойти.

На помощь пришел мой учитель – человек, который много лет преподавал на нашей кафедре хирургической стоматологии, на тот момент завкафедрой стоматологии ОНМедУ – Евгений Дмитриевич Бабов. В 2014 году он учил нас оперировать огнестрельную рану. У него был опыт пост-афганских, приднестровских пациентов.

Специфика ранений в челюстно-лицевую область заключается в том, что если они не связаны с повреждением мозга, то достаточно редко наши больные умирают. Но вся наша травма фантастически обезображивающая. Ты видишь конструктор и не понимаешь с какой стороны подступиться. Посмотрите на человеческое лицо – десять сантиметров от мозга и все кости минимальных размеров. И ты понимаешь, что должен собрать их. Потому что обезображенный человек гораздо больше склонен к психологическим проблемам и суициду, чем человек, потерявший ногу. Как бы это парадоксально не звучало. Обезображивание – это бич всех воен. Такие пациенты очень уязвимы. Ты учишься просчитывать, что надо сделать и сколько раз, чтобы человеку вернуть качество жизни. Тем более, что сейчас – культ красоты.

Одесский военный госпиталь - 2016 г.

Ваша работа связана с пластической хирургией?

Я занимаюсь реконструктивной хирургией. Это немного две большие разницы. Пластическая хирургия, это когда мы приходим к доктору хирургу и говорим: "Мне 45 лет и мне не нравится мой разрез глаз". А реконструктивная хирургия – это когда к тебе приходит пациент после травмы с выраженным посттравматическим дефектом, и ты понимаешь, что ты должен вернуть человеку красоту. Мы занимаемся больше, чем пластической хирургией. Мы возвращаем людям лица.

Для вас изменилось восприятие красоты после увиденных увечий?

Я вообще очень специфически отношусь к красоте. Если мне говорят: "Я хочу исправить нос, потому что он не отвечает идеалам красоты". Я отвечаю, что в любой идеальной красоте есть какой-то изъян. Но когда я вижу лицо после травмы и понимаю, что мы можем сделать человека намного симпатичнее, то глядя на этих людей, я сразу просчитываю, что можно поменять. Но я никогда не оцениваю людей по внешним данным.

Сколько времени занимает реабилитация ваших пациентов?

В нашей специальности есть определенные каноны, которые, к сожалению, затягивают реабилитацию. У нас есть пациенты, чье полное восстановление с 2014 года мы закончили буквально недавно.

Если это огнестрельная травма, ее, в идеале, нужно оперировать в первые 24 часа. За это время очень редко пациенты попадают в госпиталь. Чаще задерживаются на межгоспитальных этапах. Когда были котлы, ребята две-три недели выходили из окружения. Когда их привозили, то в ранах были опарыши.

Поэтому здесь работают пластическо-хирургические каноны. Мы делаем вторичную хирургическую обработку. И дальше начинаем работать с интервалом минимум в три месяца. Это время нужно для частичного восстановления тканей. Ткани нашего организма тянутся, но не бесконечно. Если пытаться растянуть их во все стороны одновременно, чтобы закрыть дефекты, то эффект будет плохой. Все наши пациенты требуют трех-четырех этапов минимум. В среднем срок реабилитации занимает два года.

Зона ООС(АТО) 61ВМГ - 2016 г.

Все это время вы сопровождаете бойцов и часто, вероятно, становитесь свидетелем подавленного настроения. Как поддерживаете их, какие слова находите?

Мне сложно ответить на этот вопрос. Ранение в челюстно-лицевую область – это очень специфическая категория пациентов. Именно ранения. Потому что травмы случаются по разным причинам. А практически все наши раненые ребята, это снайпера (Принцип снайперских дуэлей заключается в том, что есть два номера, и вражеский снайпер пытается один из номеров выбить такими "нашими" ранениями: отстреливают уши, носы – фонтан крови. Это призвано психологически надавить на второго, чтобы второй номер вскрылся). Либо это ребята, как Коля Демчук, который держал высоту, прикрывая отход своих сослуживцев. Это очень мотивированные люди.

Ребята 2014 года были в какой-то мере поломанные разрушением иллюзий, но мотивированны тем, что им нужно встать, вылечится и идти бороться дальше. Потому я даже не скажу, кто из нас психологически больше с кем работает. Наша помощь заключалась в придании какой-то уверенности, что все будет хорошо. Психологическая помощь зачастую перекладывается на наших сестер. Можно идеально прооперировать пациента. Но любого идеально прооперированного пациента надо выходить. И вот эти разговоры, уговоры, обезболивания, прогнозы – это все брали на себя наши девочки.

Самый трудный случай, с которым вам пришлось столкнуться?

Весь 2014 год. Я лето четырнадцатого года не помню. В мае, когда все только начиналось, ушел наш мобильный госпиталь. С моего отделения ушла операционная сестра и старший ординатор. И по большому счету на момент бойни лета 2014 года мы остались с Виктором Мазуром, Евгением Бабовым, медсестрой Ольгой Щербак и клиноодинатором Надеждой Попушой. Борты были два раза в день. Мы оперировали по восемь-десять часов. Низкий поклон нашим семьям. Нас вообще не было дома. Снимки, реанимация, операционная.

Вот я помню Витю Лавренюка, потому что он был первым. Он вообще родился в рубашке. Потому что при той травме, которая была: верхняя, нижняя челюсть, шея, позвоночник, сейчас он в госпитале работает водителем. А тогда на борту – это было страшно. Это вообще очень страшно было.

А потом, человек, наверное, ко всему привыкает. И к такому ритму тоже. Мы просто работали, работали, работали. Были случаи, когда ты понимал, что не всегда можно верить людям и в ранениях тоже. Есть человеческий фактор. Но мы врачи, мы должны сделать, не вникая в подробности. Со слов пациента. Так иногда лучше. Так спокойнее.

С Президентом Национального Союза стоматологов Украины Мироном Угриным -Рубежное 2021 г.

Ранимые и эмоциональные люди могут быть хирургами? Вы – эмоциональный человек?

Да. Очень. Могу легко вспылить. Но быстро остываю. Другой вопрос, когда я захожу в операционную, то все эмоции уходят на задний план. Если человек не эмоционален, ему нечего делать в медицине. Мы должны абстрагироваться и любить своего пациента в желании его вылечить. Только тогда будет толк, никак иначе. Если относиться к медицине как к бизнесу или к работе, будет очень плохо. Я из династии врачей и могу сказать однозначно, что медицина – это призвание, это образ мысли. Поэтому быть безэмоциональным в медицине нельзя. Только эмоции нужно четко отделять от своих действий. Иногда пациенты обижают. Но ты же из-за этого не откажешься их лечить.

Что вас может обидеть?

Ложь. Я не умею врать. Я могу не сказать что-то. Но когда мне врут откровенно в глаза. Это просто – до слез. И второе – несправедливость. Я очень адекватна к критике. Человек, который надевает корону и говорит, что все знает и умеет – это пропащий человек. Любой умный человек всегда сомневается в своих мозгах. Но если я знаю, что я поступаю правильно по совести, по своим знаниям, по нормативным документам, а мне говорят – нет, то я тоже воспринимаю это как личное оскорбление.

Как вы снимаете напряжение?

У меня дома три кота, собака и сын – это мой антистресс (смеется).

ЗАПИСАЛА: ЕКАТЕРИНА ЛАЗАНЮК

-----------------------------------------------------

Если у Вас есть желание помочь финансово в приобретении лекарств для ребят, на данный момент проходящих лечение в одесском военном госпитале, то можно присылать на карту:

Приватбанк 4149 6293 9991 2260 Танцюра А.В.

Монобанк 4441 1144 4848 1885 Танцюра А.В.

Для перечислений из-за рубежа:

Western Union or Money Gram

Paysend, Ria

Tantsiura Andrii

Odesa, Ukraine