Нацгвардеец Иван Криворотько: "Это был лес, но деревьев в нем не было. Были пеньки максимум в 1,5 метра, обрезанные артиллерией. И вдобавок к этому - очень много трупов, частей тел"

Автор: Татьяна Бодня

В первые же дни полномасштабного вторжения он встал на защиту своего родного Харькова, а уже в мае – командовал ротой, которая во время контрнаступления первой зашла в Казачью Лопань и заняла позиции недалеко от границы. А вскоре после этого поехала воевать в Донецкую область.

С командиром роты оперативного назначения штурмовой бригады "Спартан" Национальной гвардии Иваном Криворотько мы говорили о боях на Харьковщине и Донбассе, где его подразделению пришлось воевать против профессиональных наемников из ЧВК "Лига" и ЧВК "Вагнер", о новом виде оккупантов, которых окрестили "верблюдами", "адском треугольнике", который его бойцы удерживали больше месяца, подземном мини-городе, обустроенном местными, которые не хотели уезжать из Бахмута, и о том, как он мотивирует своих бойцов перед контрнаступлением.

"МЫ НЕБОЛЬШОЙ БРОНЕГРУППОЙ ИСКАЛИ И УНИЧТОЖАЛИ ВРАГА УЖЕ НЕПОСРЕДСТВЕННО НА ТЕРРИТОРИИ САМОГО ХАРЬКОВА"

– Для нас всех очень важно контрнаступление. Хотя мы понимаем, что это не финальная битва, но точно одна из решающих. Вы прошли разные этапы на войне: и оборону населенных пунктов, и штурмы – вы освобождали территории. Можете рассказать о своем опыте? Вы же наверняка его учитываете, готовя сейчас своих бойцов.

– Когда 24 февраля все началось, я был в командировке в Виннице. Как можно быстрее собрался и успел на последний поезд, который ехал в Харьков. На следующий день уже был в своей воинской части. Большинство подразделений – уже примерно 80% личного состава нашего батальона – были на боевых позициях. Я тоже, как только переоделся, выдвинулся к своим бойцам на позицию. На тот момент я был заместителем командира минометной батареи по работе с личным составом. Соответственно работали мы с минометами. У нас было не так много минометов, поэтому весь личный состав не задействовался как артиллеристы. Люди в большей мере использовались как пехота.

Я тоже попал в число тех, кто не стоял за орудиями, а воевал в пехоте, – это были в основном стрелковые бои.

Мы сначала находились на направлении Белгородской трасы, в районе Пятихаток, в районе Лесопарка. Боролись с диверсионно-разведывательными группами противника и, постоянно передвигаясь, ловили вражескую технику, которая прорывалась в город. Это в основном были "Тигры". И мы небольшой бронегруппой искали и уничтожали врага уже непосредственно на территории самого Харькова.

– Что вы имеете в виду, когда говорите о бронегруппе?

– Тогда формировалась мобильная группа. Это одна или две бронемашины с каким-нибудь не сильно крупнокалиберным пулеметом. Так мы боролись с бронемашинами противника, которые в одиночку прорывались в город.

– Но тогда же на Харьков россияне шли целыми колоннами.

– Колонны, которые шли на Харьков, к счастью, наша артиллерия во взаимодействии с ВСУ останавливала.

Наша минометная батарея тоже вместе с командиром на тот момент стояла в районе Пятихаток и точно так же останавливала колонны. Хоть это было очень сложно делать с минометом, поскольку это не высокоточная артиллерия, но у ребят получалось. Когда наше оружие попадало в какую-нибудь машину, которая двигалась в середине вражеской колонны, из-за этого колонна останавливалась.

Я на тот момент непосредственно находился больше во второй линии обороны, и мы, как я уже сказал, в основном занимались тем, что ловили прорывавшуюся технику.

Позднее – уже в апреле – я получил новое задание, и мы выдвинулись в район ресторана "Роза ветров" на Окружную. На этот раз с минометами, которыми активно работали. Командир батареи командовал четырьмя орудиями и еще четырьмя командовал я.

Там было довольно много попыток противника прорваться. россияне подходили периодически либо группами, либо снайперскими парами.

После самой активной попытки в конце апреля противник прекратил попытки прорываться, а начал вести более пассивный вид боя. Продолжались обстрелы, работала их аэроразведка, но силы пехоты и бронетехника на нас уже не наступали.

– Как вы считаете, почему наступил переломный момент, что они больше не наступали?

– У них очень быстро потерялся потенциал. Они почему-то думали, что Харьков – это сепаратистский город, что местная власть пойдет навстречу оккупантам и его сдаст. Очевидно, надеялись, что их встретят с цветами, а получили достойный отпор.

Кроме того, по моему мнению, соотношение длины линии фронта, по которой они вели наступление, и их подготовленных на тот момент сил было разительное. Они были просто не в состоянии поддерживать давление на всех участках и во всех областях. Поэтому когда ВСУ проводили контрнаступательные действия, например, на том направлении, где мы находились, сопротивление противника было, но не столь серьезное, потому что россияне не готовились к обороне. Они думали, что пройдут дальше очень легко, что наша Окружная - это просто определенный этап, на котором они остановились. Поэтому свои позиции они не готовили.

– Я не знаю, на что рассчитывали россияне, но они точно оказались не готовы к такому отпору.

– Как и к тому, что мы все сплотимся, независимо от того, в каком регионе живем, и будем вместе защищать свою страну.

Они этого не ожидали, поэтому у них был расчет на другое.

– Что было дальше после того, как попытки прорваться в город прекратились?

– После нашей небольшой кампании в районе "Розы ветров" мне поступило предложение, я принял в свое командование роту. Это было 7 мая прошлого года.

— Это уже были не минометчики?

— Это была, говоря простыми словами, пехотная рота. На протяжении мая мы были на боевом слаживании, тренировались и комплектовались. После чего получили команду выдвигаться в Харьковскую область. Первым нашим местом обороны стало село Прудянка. С такой интенсивностью обстрелов, таким напором и постоянными атаками, как были там, рота столкнулась впервые. Для нас это было что-то новое, и было тяжеловато. Меняли мы киевский батальон теробороны, который там был на протяжении двух недель. Они нас очень сильно запугали, сказали, что мы там долго не продержимся. Поскольку напор врага был действительно очень большим, для нас это был своеобразный стресс. Но мы простояли там почти три месяца.

– Часто были попытки штурмовать ваши позиции?

– Противник заходил небольшими группами, по 12 человек, либо группами больше – до 20 человек, и пытался пробиться на нашу линию фронта. Также у нас были соседи справа – батальон с нашей же части, они находились в населенном пункте Дементиевка. Поэтому когда с нашей стороны у россиян не получилось пройти, они попытались штурмовать Дементиевку. И у них это, к сожалению, получилось. Дементиевка стала серой зоной.

– Почему серой? Они не захватили его полностью?

– Село расположено как бы в небольшой яме. Они не могли туда зайти, потому что мы их успешно отсекали. И нашим не было смысла заходить туда, потому что если бы они там закрепились, точно так же находились бы в яме.

Таким образом, у меня открылся правый фланг.

– В это время в тех селах были местные жители?

– В том селе, где стояли мы, было 12 человек. Мы их всех прекрасно знали. Мы им старались помогать, и они нам тоже помогали, чем могли.

Жить там, конечно, мирным людям было очень сложно. Каждый день по этому населенному пункту, по нашим позициям было порядка 50 прилетов. Если все вместе взять: и артиллерию, и танки, и РСЗО. Почему я говорю так четко по количеству? Потому что мы тогда, так сказать, вели учет, насколько сильно они нас обрабатывают. Это было среднее число.

– Вам тогда было чем отвечать?

– На тот момент, к сожалению, на нашем направлении был только один, а вскоре появился второй танк. Они были прикомандированы от ВСУ. И была наша батальонная артиллерия – это сугубо минометы 120 и 82 калибров.

Проблема в том, что россияне били из гладкоствольной артиллерии, а мы банально миномётами их не доставали.

Даже были такие ситуации, когда мы знали, откуда именно по нам работают, но не могли достать, потому что миномет не имеет такой дальности стрельбы.

– Штурмовать техникой там им было, как я понимаю, неудобно.

– Да. Шли пехотой. Сначала центр попробовали взять. Насколько нам было известно, это были бойцы ЧВК, которая называется "Лига". Она не очень известная, но тогда мы воевали против нее.

– Профессиональные наемники?

– Исходя из боя, который мы с ними вели на расстоянии примерно 30-50 метров ночью в частных домах, работали они очень профессионально и слажено. Люди подготовленные, видно, что тренируются и воюют не первый год.

О том, что это ЧВК "Лига", мы узнали по перехвату. У нас в штабе были люди, которые занимались перехватами.

– Даже не слышала о них. Они как-то вам потом попадались?

– Нет, мы сталкивались только тогда, на харьковском направлении. Они тогда предприняли четыре глобальных попытки наступления. Ночью, под прикрытием артиллерии. Это классический вариант, прописанный в советской военной доктрине, когда очень плотно работает артиллерия. Под эту артиллерию они подходили к нашим позициям вплотную, потому что знали, что люди имеют минимальную бдительность и укрываются от прилетов.

– У бойцов вашей роты был боевой опыт до полномасштабного вторжения? Может, кто-то из них с 2014-го был на Донбассе?

– Из 90 человек, которые входили в состав подразделения, было 25 срочников. Это ребята в возрасте от 18 до 21 года. Большинство из них пошли служить срочную службу по своему желанию, когда исполнилось 18 лет. Также в роте были мобилизованные – люди, которые добровольно пришли в военкомат после 24 февраля. И было до 10 человек, которые на контрактной службе служили до полномасштабного вторжения. Именно они и были в 2014-2016 годах на Донбассе, но в активных боевых действиях не участвовали.

Так что такого опыта, который мы получили тогда в этом селе, раньше ни у кого из нас не было.

– У вас тоже?

– Нет, конечно (смеется, – авт.). Я только выпустился из академии, и вести бой и организовывать его – все это для меня было чем-то новым. Теория – это одно, а вот тогда я впервые столкнулся со всем на практике.

– Некому тогда было, по сути, подсказать, и вам приходилось самому очень быстро принимать решения. Сложно было?

– Да. Молодой парень, который одел погоны, когда закончил академию, еще и не было боевого опыта. А пришлось командовать людьми, которые в два, а бывало, даже в три раза старше меня.

– Как завоевывали авторитет?

– У каждого командира свой подход. Я понимал, что мне приходится работать с людьми, которые старше, которые больше в жизни пережили, поэтому добивался уважения не тем, что ношу звездочки на погонах, а тем, что я что-то могу, знаю, умею. Тем, что не боюсь и иду с ними. Мне это удалось. Они меня уважали за то, что я делаю.

– Иван, а сколько вам лет?

– Недавно исполнилось 24 года.

– Вы сказали, что около трех месяцев удерживали село. А что было потом?

– В начале августа мы начали отвечать небольшими наступательными действиями. Выбили противника с посадки и отодвинули их где-то на 200-300 метров назад. Это были малозначимые победы, но в целом было хорошо, что люди, которые никогда в жизни не наступали и не умели этого делать, учились этому на практике. Все, включая меня. Если бойцы не видят командира, который идет вместе с ними, будет не уважение, а сложится мнение, что я постоянно сижу в тылу и только раздаю команды.

– Неужели никто не говорил: "Слышь, пацан, что ты мне указываешь?", не пытался показывать характер?

– Один раз такое было в самом начале, пока мы еще с моими людьми бок о бок не повоевали. Люди видели, что я молодой, и пытались прощупывать мои слабые места, гадая, где можно надавить, можно ли манипулировать. Но я все это быстро пресекал.

Сейчас такого нет. Мы вместе наступали и защищались, я с ними и в окопах был, поэтому ничего такого нет.

– Были потери тогда в Прудянке?

– Да, в основном люди погибали из-за обстрелов. В один из дней погиб боец, который был душой подразделения, его все любили и уважали. Его во время обстрела разорвало. В тот же день погиб также один из моих солдат-срочников. Ему было 19 лет. Это был один из самых тяжелых дней.

Были также люди, которые получили ранения. Но после лечения они возвращались. Знаете, что интересно, после полученных ранений у них не было страха, никто не заявлял, что боится воевать. Они воевали вообще бесстрашно.

– Мне один из танкистов говорил, что если твой танк в бою подбили, а ты уцелел, надо пересаживаться на другой и воевать дальше, иначе потом от страха не избавишься.

– Тут я с ним согласен. Даже когда люди выходят из боевой обстановки, оказываются в условно мирной на какой-то период, а потом снова возвращаются на позиции, где есть бои и обстрелы, им тяжеловато в это все включаться. Но тогда с бойцами, которые лечились после ранений, такого не было. Они сразу становились в строй и продолжали с нами воевать.

"ОНИ НЕ ЗАБИРАЮТ ТЕЛА ПОГИБШИХ. У НИХ ЭТО НЕ ПРИНЯТО ДЕЛАТЬ"

– Что было после Прудянки?

– Мы получили команду о том, что нам надо глобально наступать на следующий населенный пункт, который назывался Цуповка. Это было время контрнаступления в Харьковской области, когда оттуда выбивали оккупантов.

Мы тоже в это включились. За первый день взяли Цуповку, потом была Токаревка. Дальше – Новая Казачья. В итоге мы дошли до Казачьей Лопани.

– Ваша рота первой вошла в Казачью Лопань?

– Мы в нее заехали самые первые. Когда наше подразделение туда залетело, я сразу же выставил на дистанции от 800 метров до 1,5 км от государственной границы уже свои позиции. А когда возвращался с позиций, проезжал мимо местной администрации и видел, и как туда заезжали другие подразделения, и устанавливали флаги. Не люблю об этом говорить, но из того, что показывает СМИ, в Казачью Лопань зашли не мы первые. Я бы переформулировал и сказал, что в Казачьей Лопани не мы первые поставили флаг. Мы этого не сделали, потому что сразу заняли позиции, начали окапываться и держать оборону.

Мы только вышли на тот уровень границы, как начался очень плотный артобстрел, у меня тогда погибло два бойца. Я поехал их эвакуировать, а когда возвращался, видел, как военные снимают то, как вешается флаг на администрацию. А я на тот момент уже вез тела двоих погибших парней и одного тяжелораненого бойца.

– Вы долго пробыли в Казачьей Лопани?

– Наша рота там находилась до начала ноября.

– Потом поехали на восток?

– Да, мы поехали в Донецкую область и держали так называемый "адский треугольник". Это позиция наших сил напротив КПВВ "Майорск", недалеко от города Торецк.

– Почему это место называлось "адским треугольником"?

– Потому что позиции клином идут, он выпуклый. И очень много направлений, откуда может подлезть противник.

– Вижу, везло вам.

– Да, мы попадали в ситуации, когда у нас не только фронт, но и какой-то фланг открыт. В этот раз у нас было два фланга открыто.

Подразделение, которое там было перед нами, разбили за десять дней. Не в ноль, но у нас есть такое понятие "привести в небоеспособность", что с ними и случилось. Соотношение потерь и личного состава, готового вести бой, было недопустимым.

После этого зашли туда мы и пробыли там месяц.

– Как же вы там столько продержались?

– Нас спас один удачный бой. Мы тогда только производили смену, противник еще не знал, кто заступил именно на эти позиции, и начал потихоньку прощупывать. Потом пошел в глобальную атаку.

Там было легче из-за того, что не было регулярных войск. Там действовали зеки. Но мясорубка была крепкая. Потому что зеков очень-очень много лезло. Под артиллерийским огнем они подлазили поближе к позициям, пытались окапываться. Потом в темное время суток, рассчитывая на нашу медлительность в ночное время, пытались наступать. Они забегали группами, первые три-четыре человека сразу ложились. А остальные, по их расчетам, должны были забежать в наши окопы и вести бой там.

В первую неделю нам было очень тяжело. Наши позиции активно обстреливались, как со стрелкового оружия, так и с минометов. Бывало, что и с танка. Но танк редко работал, в основном миномет.

После недели прощупывания они начали лезть массово с двух направлений – с фронта и левого фланга.

Их лезло очень много, но после десятка убитых оккупантов мы обратили внимание, что они одеты как попало – у них автоматы и по одному-двум магазинам. Их буквально отправляли туда как "мясо".

– Что означает одеты как попало? Это что, гражданская одежда или все-таки камуфляж?

– Вперемешку – элементы гражданской одежды и военной. Это не то, как одеваются регулярные войска или даже там те же "вагнера". Мы к "вагнерам" причисляли все-таки профессиональных наемников.

Было видно, что этих зеков одевали каким-то вторсырьем, потому что понимали, что они идут тупо как "мясо".

– Какой смысл в том, чтобы их бросать в бой в таком количестве, нормально не подготовленных и неэкипированных? Чтобы вы устали от них отбиваться, и когда пойдут уже профессионалы, вам было сложнее?

– Они эту тактику очень часто используют. Они бросают вперед так называемое "мясо" – это те же зеки, свежемобилизованные. Они их набрасывают-набрасывают на наши позиции, ставят заградотряды, и если они попытаются отойти назад, их свои же будут расстреливать. И такие ситуации были. Мы наблюдали такое с дрона. У них это в порядке вещей.

Вот этим так называемым "мясом" они истощают позиции, запасы нашего боекомплекта. И после этого пытаются запускать регулярные войска либо "вагнеров" тех же, то есть более-менее обученных.

– Вам удавалось отбивать атаки?

– Удавалось. За тот месяц, который мы там пробыли, у меня в роте было только два тяжелых "трехсотых". И снова же, от артобстрела.

– Когда было сложнее всего?

— Это был десятый день нашего пребывания. В тот раз они пошли большой группой – порядка 30 человек. Тоже под прикрытием артиллерии. Мы эту атаку успешно отбили, но нас немножко поджало, сократилась дистанция – там разделительная полоса от места, где были наши позиции, и там, где уже были они, – это была дорога. Двусторонка обычная асфальтная. Вот и получается, что с одной обочины мы, с другой – они.

На этой точке соприкосновения – на дороге, которая была самым слабым местом, стояли мои очень опытные ребята, и они отсекали все их попытки пролезть.

– Как выглядели эти попытки?

– Они действовали так. Один выбегает, пытается перебежать дорогу и забежать к нам. И второй где-то на метров двадцать правее или левее от него. Рассчитывали, что мы обратим внимание только на первого.

Также они предпринимали попытки прорываться группами. Но больших уже не было.

По атмосфере это направление, на котором мы провели месяц, было одно из самых жутких. Это был лес, но деревьев в нем не было. Были пеньки максимум в 1,5 метра, обрезанные артиллерией, стрелкотней. И вдобавок к этому всему очень много трупов, частей тел. Очень "атмосферное" место.

– А почему много трупов?

– Они не забирают тела погибших. У них это не принято делать. Мои парни заходили на позицию постоянно, а весь этот путь через позицию усеян трупами, частями тел.

— Это же какую надо психику иметь, чтобы прожить в таком соседстве с трупами месяц. Они же разлагаются, запах и т.п..

– Нам тогда, если можно так сказать, повезло. Это был декабрь.

– Похоронить их нельзя было?

– Земля мерзлая, копать очень сложно было. Люди и так сильно уставали, поэтому было не до этого.

– Все равно это жутковато. Как там выдержать?

– Я сделал так, чтобы люди заступали на дежурства не больше, чем на сутки. Потому что психологическое и физическое давление были очень высокими.

Там же не только на психику этот весь "пейзаж" давит. Но надо окапываться в мерзлой земле, выдалбывать лопатой лед, и все это под обстрелами.

– Смотрели видеообращение пригожина, который возмущался отсутствием боеприпасов?

– Да.

– Верите ему?

– Нет. Я вообще новостям не верю.

– Вы не верите ни российским, ни украинским?

– Самая главная причина, почему я стараюсь все это не читать, – это давление. Когда ты находишься в зоне боевых действий, открываешь какую-то ленту новостей и, снова же, читаешь об этой зоне боевых действий. Поэтому свой досуг предпочитаю провести за чем-то интересным, тем, что не касается войны. И немножко отвлечься.

– А что делают ваши бойцы, если есть свободное время?

– Кто-то смотрит фильмы, кто-то книги читает, я, например, любитель в шахматы поиграть. Кто-то из ребят общается с родными и близкими, а кто-то, наоборот, старается не общаться с родными и близкими, чтобы они не догружали их какими-то своими проблемами. Потому что есть понимающие родственники, а есть непонимающие, у которых нет чувства такта, и они не учитывают, что человек находится в очень стрессовом состоянии, в зоне боевых действий.

МЫ СТОЛКНУЛИСЬ С ТАКИМ НОВЫМ ВИДОМ ОККУПАНТОВ, КАК "ВЕРБЛЮДЫ"

– Боюсь даже спрашивать, что было следующим после "адского треугольника".

– Нас поменяли, дали передохнуть несколько дней, и мы по плану должны были ратироваться в Харьков, но потом резко все поменялось – и было принято решение отправлять нас в Бахмут.

Многие были в шоке. Потому что я подчиненным говорил, что мы вышли и три-четыре дня побудем в резерве, и нас ратируют в Харьков. Чтобы вы поняли, с 24 февраля у нас не было такого, чтобы мы находились в пункте постоянной дислокации или просто на базе. Мы постоянно с одного места в другое перемещались. У людей не было передыха. Они уже были немного истощены. Спасали три-четыре дня, которые перед тем, как снова куда-то ехать, мы немножко выдыхали, расслаблялись. И снова же, расслабление для нас – это подготовка к следующему этапу, к следующей задаче.

– Но все-таки поехали в Бахмут?

– Да. После этого мы очень быстро переезжаем в Бахмут, и нам дают направление – поселок Опытное. Может, видели в интернете, "вагнера" снимали, как они штурмовали пятиэтажный дом?

– Вы были в этом доме?

– Да. Для нас то, что происходило в Опытном, стало новым опытом. Новым в том плане, что до этого наше подразделение не брало участия в городских боях. Мы постоянно воевали в окопах, в селах, где частные дома. Городской бой в многоэтажных зданиях – это было абсолютно новое. Но на протяжении двух недель мы уже плюс-минус поняли, как это все правильно делать, как это все организовывать. Потому что теория несколько отличается от практики.

Мы стали тогда в три пятиэтажки в Опытном. Может, снова же, видели в интернете фотографии городов до войны и во время войны? Был аэроснимок Бахмута, на котором были эти три пятиэтажки, где мы стояли.

– С кем вы там воевали? С "вагнеровцами"?

– Там мы столкнулись с таким новым видом оккупантов, как "верблюды".

– Кто это?

– Либо, снова же, недавно мобилизованные, либо зеки. "Верблюды" – потому что это были люди в форме, но у них не было оружия. Они были без бронежилетов и без касок.

Они просто занимались переноской чего-либо – вооружения, боекомплекта, провианта и т.п..

Постоянно возникало чувство, что они под чем-то. То ли под наркотиками, то ли психотропными веществами…

– Почему вы так думаете?

– Было такое ощущение, что они не чувствовали боли. В такого высаживают порядка половины магазина из автомата, он еле идет, но все равно идет дальше.

Их тела тоже не забирали, даже если они находились прямо под позицией противника.

– В этих пятиэтажках вы долго простояли?

– Без изменения фронта, более-менее спокойно – чуть больше месяца. Потом ситуация стала другой.

– "Более-менее спокойно" что включает?

– Постоянные обстрелы. По нам постоянно работал танк, СПГ, были противотанковые управляемые ракеты.

Когда я говорю "более-менее спокойно", то имею в виду то, что мы не отдали позиции, у нас не было глобальных потерь.

Особенность этого направления в том, что мы находились в пятиэтажных зданиях, и противник примерно в 250 метрах напротив нас находился тоже в пятиэтажных зданиях. Это были перестрелки с балкона на балкон.

Именно тогда мы ощутили превосходство в Бахмуте вражеской артиллерии, потому что ее там было очень-очень много. На наш один выстрел приходилось примерно десять от них.

Кроме того, эти пятиэтажки были в небольшой яме, и в трех километрах от них находилась посадка, возвышенность. Они были в таком как бы полукотле. Не в плане окружения, а в плане обзора. Можно было выехать на любой бугор – и было видно эти пятиэтажки. Этим россияне и пользовались. Они выкатывали и танки, и с минометов постоянно работали.

– В это время в тех домах уже не было мирных жителей?

– В одном из домов было 16 человек. Они жили в подвалах. Когда я первый раз зашел в эти подвалы, очень удивился. Это был как мини-город под землей. Они там даже в отдельных помещениях держали кроликов, кур и гусей.

– Откуда у жителей многоэтажек живность?

– Люди перебрались туда из частного сектора и забрали всех животных и птиц с собой. У них там был генератор, определенный запас топлива, разные аккумуляторы.

Там, видимо, часть помещений предназначалась под погреба, когда строились эти пятиэтажки, поэтому были как бы отдельные комнаты, где люди и разместились семьями.

У них была общая кухня, они там готовили. Они использовали ледовские лампочки, которые мало потребляют энергии. И у них там был полумрачный свет постоянно.

Я часто с ними общался, говорил, что мы поможем с эвакуацией. Но они не хотели ехать.

В одной из семей был молодой парень, и когда я уговаривал именно эту семью эвакуироваться, мне его мама отвечала: "Я боюсь, что его заберут на войну". Представляете, он находится фактически на самом нуле, стрелкотня постоянно, артобстрелы, а его мама переживает, что его заберут в армию.

Мы общались раза три, и я все-таки их уговорил поехать. Мы эвакуировали полностью эту семью – их было шесть человек, и еще четырех человек.

Сложно было, потому что там были молодые парень и девушка, их родители, которым лет под сорок, а остальные люди были уже преклонного возраста, среди них – бабушка после инфаркта, которая ходить не могла. Нам приходилось ночью под обстрелами их выносить на эвакуационных носилках.

– Почему еще шесть человек остались?

– Они говорили, что им некуда идти. Позднее в один из штурмов противника они себя показали.

Этот дом состоял из трех подъездов. Из подвального помещения можно выйти к любому из них. Мы, как правило, оставляли только один, через который заходили-выходили, проводили эвакуацию. Потому что контролировать очень много подходов очень тяжело.

И в один из штурмов, когда противник был под одним из закрытых подъездов, эти шесть человек вылезли из подвала и пытались открыть им дверь.

– Пустить русских?

– Да. Мы были в шоке от такого поворота событий, вроде до этого у них не было никаких таких настроев.

– Тогда штурм отбили?

– Тогда отбили. А еще через время нас очень плотно начали штурмовать и выбили с потерями с одной из пятиэтажек. Работали, как мы позже узнали, профессиональные наемники из ЧВК "Вагнер". У нас был бой непосредственно в этом пятиэтажном доме. Грубо говоря, перестрелки были из квартиры в квартиру.

Мы немножко отошли, пересобрались и пытались отбить обратно этот дом. Через штаб даже получилось организовать удар HIMARS по этому дому. Он попал четко в дом, но когда мы туда попробовали зайти, "вагнера" все еще сидели там. Потом к ним начали подтягиваться "верблюды", подтаскивать боекомплект и воду.

Тогда было принято решение не штурмовать, потому что после неудачной попытки мы потеряли много людей, было много раненых.

После того, как они забрали у нас один дом, начались более интенсивные и ожесточенные бои. Дома стояли близко, расстояние между ними было до 50 метров. Мы перестреливались из окна в окно.

И в скором времени они забежали в подъезд второго дома, который у нас был полностью завален. И начали пробиваться через подвал, там, где находились местные.

Второй дом мы вынуждены были оставить через три дня, потому что нас очень плотно поджали. А учитывая, что после того неудачного штурма рота была очень истощена, мы позакладывали проходы, пообваливали основные пути прохода и покинули этот дом.

Во время отхода зашли в подвал к местным, попытались их оттуда забрать, но они чуть ли не драться начали, категорически отказываясь уходить. На уговоры времени не было.

– Дождались они "русский мир"?

– Как мы наблюдали позже со своей позиции, русские их потом связанными, со скотчем на глазах вывели из подвала. Но только четверых. Что стало еще с двумя, не знаю. Скорее всего, эти двое гражданских погибли.

А мы продолжали держать третий дом. Россияне тоже очень активно пытались его штурмовать, и постоянно били по нему артиллерией, потому что он стоял самый фронтовой – все, что ни летело, в него. В итоге половина дома обвалилась. По сути, там были руины.

Тогда я принял решение, чтобы мы вышли с этого дома. Мы заложили там взрывчатку, пообваливали входы в подвалы и вышли. Потому что не было возможности даже банально занять какую-нибудь нормальную огневую позицию.

Я размышлял так, что потерять тогда какие-то 50 метров в глубину – это не так глобально, как потерять 20 человек. По-военному это, конечно, немного не так работает, но у меня тогда было мышление больше человеческое, а не военное.

После этого мы чуть-чуть отошли назад, заняли новую позицию. Со временем нас сменила бригада ВСУ. А нам дали новое задание – мы заняли позицию в частных секторах за речкой непосредственно в Бахмуте.

Там мы простояли вплоть до марта. И воевали против "вагнеров" с опытом боев в условиях города.

– Как вы лично там держались? Понятно, что это и физически, и психологически сложно. И показывать, а тем более жаловаться, нельзя.

– Не знаю, как вам объяснить. По характеру я флегматик и мне было как-то проще с собой бороться. Я старался найти какую-то минуту, чтобы выйти, к примеру, ночью на улицу, прогуляться метров сто туда и обратно. Побыть одному, покурить, подумать. После этого чуть легче становилось.

Понимал, что пасть духом мне нельзя, иначе рота будет небоеспособна.

– После возвращения из зоны боевых действий сложно было адаптироваться к городу, где нет боев? Не было проблем с ПТСР?

– Мы в Донецкой области после освобождения Харьковской провели пять месяцев. И после того, как приехали в Харьков, нам дали по 10 дней отпуска. Из них шесть я как бы заново учился жить обычной жизнью. Был, например, момент, когда я остановился на пару минут в пробке, и случилось что-то типа панической атаки, я словно забыл, как водить машину. Я просто стал посредине дороги и словил ступор. Все вокруг сигналят, мигают, а я схватился за руль и не могу ничего сделать. Со мной такое было впервые. Меня это насторожило очень сильно, и я понял, что у меня есть какие-то проблемы с ПТСР. Но буду этим уже заниматься, когда закончится война. Скоро снова едем на фронт.

– Как вы считаете, нужны комплексные программы реабилитации бойцов после войны? В том числе психологической реабилитации.

– Конечно. Я думаю, что у людей, которые прошли войну, могут быть проблемы. На войне люди видят много страшных вещей и по-разному реагируют на это все. Поэтому однозначно реабилитация нужна каждому, кто был в зоне боевых действий. Хотя бы минимальная.

– Рота, которой вы командуете, входит в состав штурмовой бригады "Спартан". Чем мотивируете людей перед контрнаступлением? Вы же понимаете, что при штурме потерь больше, чем при обороне.

– Мотивирую своим боевым опытом. Люди понимают, что их будет вести в бой командир, который не вчера одел форму. Который многое прошел и что-то в этом понимает. Да и рядом с новоприбывшими бойцами будут те, кто уже больше года служит в нашей роте. Они тоже делятся реальным опытом, а не пересказывают видео из соцсетей. Я думаю, у нас все получится.

Татьяна Бодня, "Цензор.НЕТ"